Дмитрий Шостакович начал писать эту симфонию в Ленинграде в 1941 году. 34-летний профессор Ленинградской консерватории осаждал военкомат и требовал отправить его на фронт, но ему раз за разом отказывали. Как многие ленинградцы, Шостакович вступил в ополчение и дежурил на крышах, обезвреживая зажигательные бомбы.

Жил Шостакович прямо в консерватории. Все свободное от дежурств на крыше время он сочинял. Симфония – сложное музыкальное произведение, требующее от композитора высокой самоотдачи.

«Сочиняю я с адской скоростью и не могу остановиться», – пишет Дмитрий Шостакович в те дни своему другу.
«Я не мог поступить по-другому и не сочинить ее. Я всего лишь хотел запечатлеть образ нашей страны, которая так отчаянно сражается, в собственной музыке», – скажет он позже. В октябре 1941 Шостаковича с семьей (он был женат, воспитывал двоих маленьких детей) эвакуировали в Куйбышев (сейчас это Самара). 27 декабря 1941 года симфония была закончена.

Почему она седьмая? Все просто: композиторы последовательно нумеруют свои произведения одного жанра. Это была седьмая по счету симфония Шостаковича. «Ленинградской» симфонию стали называть позже – с легкой руки Анны Ахматовой.

Оркестр Ленинградского радиокомитета Карла Элиасберга оставили в городе, чтобы музыканты поднимали дух горожан. Но это получалось все хуже и хуже. Многие музыканты умерли от голода. На первую репетицию возрождаемого оркестра удалось собрать 15 человек – при том, что требовалось 80. Через 15 минут ее пришлось прекратить: у музыкантов не было сил. Хлеб тогда выдавали по карточкам. Трупы людей, умерших прямо на улице, были привычным делом. От многих домов остались только руины. Вот на каком фоне предстояло репетировать героическую музыку.

Исполнение Ленинградской симфонии Дмитрия Шостаковича считается, пожалуй, самым значимым культурным событием в жизни блокадного города. О выступлении 9 августа 1942 года вспоминал один из музыкантов:

Шостакович был свидетелем колоссальных народных бедствий, всех лишений и страданий народа. И не только он, но и исполнители оркестра, и дирижер, и слушатели, находящиеся в зале, все были участниками и свидетелями трагедии. Потом уже мне приходилось слушать эту симфонию в отличном исполнении, с хорошим составом оркестра, с прекрасным дирижером, но такого впечатления от этой музыки, такого личного восприятия уже никогда не было – тогдашнего, свойственного только тому дню, тому времени, когда знаешь, что в оркестре сидят мои полуголодные товарищи и Карл Ильич Элиасберг – дирижер, тоже не ахти какой сытый человек.
Это событие уникально – оно объединило людей не при помощи профессии или любви к искусству, а общей бедой, с которой столкнулся Ленинград. Музыка стала инструментом, позволившим ленинградцам на время преодолеть страшное испытание, имя которому – блокада.